Активный старт на Круазетт: отреставрированный «Лабиринт Фавна», Питер Джексон с почетной ветвью, пресная конкурсная Япония и Кантемир Балагов с новым фильмом о черкесах
Дневникам в этом году снова быть. Решили не дробить и объединяем день открытия и первый полноценный, потому что по ощущениям это один длинный, немного сумасшедший день, который просто отказался заканчиваться.
По классике: сбитые ножки, родные толпы, хаос расписания — и ощущение, что ты снова внутри этого бесконечного фестивального потока под пристальными взглядами Тельмы и Луизы с постера на Дворце фестивалей.
Перед открытием смотрели реставрацию «Лабиринта Фавна» Дель Торо. Тяжелое кино для начала. Но началось всё с легкого, но очень каннского хаоса: Гильермо дель Торо буквально перехватил инициативу у Тьерри Фремо, чтобы представить свое кино. В зале царило почти нереальное ощущение: смотреть этот фильм вместе с ним. И, конечно, воспоминания о том, то не удалось пережить — аплодисменты картине, которая стала классикой еще 20 лет назад.
Фестиваль на церемонии открывали Гун Ли и Джейн Фонда — красиво, торжественно, как и должно быть.
Но перед этим случился один из самых теплых моментов: Элайджа Вуд вручил почетную ветвь сэру Питеру Джексону. И тут, конечно, в про «Властелин колец» — кино, которое уже давно стало чем-то личным для многих. Сложно было скрыть наворачивающиеся слезы на красивой нарезке работ Джексона и на трогательной речи Вуда.
И этот тон ожидаемо продолжился на следующий день на встрече с Джексоном.
Он оказался абсолютно «на чилле»: спокойно рассуждал о том, что вообще-то не собирался быть режиссером — мог бы стать танцором или кем угодно еще. Также поделился, что начинающим режиссерам хорошо начинать с хорроров, критиковал ИИ. Очень тепло говорил об Элайдже Вуде, а тот в партере смущался. Такие маленькие человеческие моменты почему-то и остаются сильнее всего, за что мы и любим Канны. Было немного о будущем: Энди Серкис готовит фильм про Голлума — с акцентом на психологию персонажа. Джексон сообщил, что сознательно не вмешивается — говорит, важно дать свободу тому, кто знает героя изнутри. И, пожалуй, одно из самых уместных объявлений именно здесь: он работает над новым «Приключения Тинтина», к которому трудолюбиво пишет сценарий прямо в Каннах.
На очень трогательной ноте закончилась встреча — историей итальянца, который, столкнувшись с онкологией, построил свой Шир у себя в стране и разделяет это пространство с гостями и близкими. И как-то все это очень точно ложится на простую мысль Гэндальфа: важно правильно распорядиться временем, которое тебе дано. Спасибо за вдохновение, сэр.
Параллельно фестиваль живет своей привычной жизнью, и ты вместе с ним начинаешь незаметно меняться. Например, смеяться на французской комедии там, где раньше бы не стала. Внеконкурсный «Электрический поцелуй» Пьер Сальвадори — милое, наивное кино про художника, потерявшего жену, и девушку-медиума, которая помогает ему ее «вернуть». Сладко, местами слишком, но идеально для старта: легкость, которую завтра уже никто не вспомнит, но в моменте она работает. И да, ловлю себя на том, что начинаю «офранцуживаться»: радоваться локальным деталям, узнавать улицы, смеяться над неочевидным.
Первым фильмом конкурса был японский «Несколько дней в Наги» Кодзи Фукода, и это, к сожалению, было очень пусто. Город, в котором ничего не происходит, несмотря на тревожный внешний мир. Квир-линия, попытка вырваться — но все тонет в бесконечных диалогах. Пресно, затянуто, мимо, и уж очень напоминает работы другого прекрасного японца Хамагути.
Зато параллельная секция «Двухнедельник режиссеров» в этом году особенно отличается.
Клэр Дэни получила «Золотую карету» — и это тот случай, когда даже не хочется ничего анализировать, она великолепная художница и визионерка, к тому же радеющая за судьбу европейского кино.
Саму же секцию открыла одна из самых ожидаемых премьер: «Варенье из бабочек» Кантемира Балагова.
Весь каст был на месте, Барри Кеоган на вайбах Ринго Старра, сам Кантемир Балагов — со своей милой собакой (да, это тоже часть каннского опыта!).
Сам фильм — темная, вязкая полусказка о черкесском коммьюнити в Нью-Джерси. В центре сюжета подросток и его отец, и их отношения, которые постепенно становятся все более напряженными под давлением традиций, ожиданий и замкнутой среды.
Балагов остается верен себе: тело, пространство, цвет, неочевидные метафоры. Все работает на внутреннее напряжение. Камера не отпускает, сцены дышат тяжело. Иногда фильм почти уходит в сюрреализм, но удерживает баланс.
Барри Кеоган — очень точный, тревожный, сильный. Весь каст работает на общий нерв. И главный конфликт — невозможность выйти за пределы заданных ролей: мужчина должен быть сильным, слабость — табу, женщина — функция, насилие — не обсуждается. Все это знакомо, но у Балагова — это не тема, а состояние.
Фильм движется в режиме «организованного хаоса»: импульсы, вспышки, паузы, которые говорят больше слов. И при этом — странная, почти болезненная надежда. Герой говорит, что может сделать варенье из всего. Даже из бабочек. Потому что он — сказка. Остается только вопрос: какую цену за это придется заплатить.
И вот где-то между гаснущими софитами зала и шумом оваций ты вдруг понимаешь: год пролетел, и сердце кинематографа забилось с новой силой, а мы держим руку на пульсе, не отпуская.